пчеловвод FM

Совершенно однажды, один человек лежал в своей мягкой и мокрой постели и думал, что никто-то его не любит, кроме самых древних греков. Которые любили всех подряд, а особенно друг друга, если были красивыми человеческими мужчинами. А ещо человек думал, об том как замечательно пахнет жимолость после дождя. Совсем не как земляные черви. Хотя и те и другие вылезают из земли. И в этот самый момент, через почти квадратное стеклянное окно в стене, ему на подушку индогусячего пуха, упал всамделишный астронавт в скафандре. Ногами назад и руками вверх. Подушка хрюкнула и порвалась. Треснуло одиночество. Уже не одинокий человек уставился на ноги астронавта. Которые были в больших оранжевых ботинках, с пушистыми белыми шнурками. От астронавта, через открытое забрало шлема, пахло маринованным чесноком и спокойствием. Он добродушно лежал, улыбался во всё астронавтичье лицо и шутил об звездах. Потом, когда они пошли на кухню, пить чай с имбирными пряниками, между ними случилась большая и чистая, греческая любовь, а не секс. Они хлопали друг друга по плечам, спине и заду, и громко смеялись. И были лучшими, на всём земляном свете, друзьями. Потом астронавт отстегнул свой голубой парашют, вызвал 112, и его увезли в секретную космическую базу. Он долго махал человеку из окна автомобиля рукой на прощанье, и оставил на память свой зеркальный шлем, пропахший потом и консервацией. А после, человек лежал на сломанной постели, на порванной подушке, и думал, что есть теперь на земле хорошие люди. На рассвете он крепко заснул, и приснилась ему Натали Ева Мари, на марсе, с большим человеческим хуем.

Во времена, когда от людского в человеченах остаётся половина от нихуя, у самых глазастых опухают веки, а самые трезвые задевают печенью дверной проем. Это нормально. Лишь бы вестибулярный аппарат держался на памяти о созидании и уверенности в том, что светлое и доброе — вечное, а тёмное и злое уже приковыляло к пределу средней продолжительности жизни.